Кэндис совсем неаристократично сплюнула и швырнула альбом на кровать.

В этот момент, как в фильме, где все события точно взвешены и рассеяны по кадрам, зазвонил телефон.

— Господи, не введи меня во искушение, — прошипела сквозь зубы Кэндис. — Пожалуйста, только не он!

Молитва возымела действие. Это действительно был не Маркус. Даже спутать нельзя. Звонила Глория, лучшая подруга Кэндис.

Кэндис любила Глорию за то, за что абсолютное большинство знакомых ее ненавидели — за склонность говорить без обиняков самую нелицеприятную правду. С учетом того что у Глории были совершенно невинные голубые глаза, чем-то похожие на глаза фарфоровой куклы, и такое же невинное личико, она слыла прямо каким-то чудовищем. Ну как, скажите, называть девушку, которая способна, хлопая трехсантиметровыми ресницами, поинтересоваться, почему вы так плохо выглядите сегодня и вообще в последние две недели, какой смертью умерла ваша любимая собака и сколько денег вы заплатили за пиар вон тому «независимому» фотографу «из серьезной прессы», который не отходит от вас ни на шаг. Глория могла себе позволить вести подобные беседы: ее мать занимала важный пост в коллегии адвокатов Нью-Йорка, а отец служил в ФБР, и за несколько десятков лет дослужился до определенных высот. Денег у них было не так много, как у родителей Кэндис, но влияния — никак не меньше, а то и больше. Раза в два. Глория никогда не питала приязни к Маркусу и не скрывала этого. Кэндис это было только на руку: по крайней мере, в ее окружении была хоть одна девица с мозгами, которая не пыталась увести у нее Маркуса. «Держи свое сокровище при себе. Подальше от меня. Чтобы я не видела его самодовольной физии, а то так и хочется расцарапать, да так, чтобы на всю жизнь запомнил... презренный. И не сердись. Это же тебе самой выгодно, верно?»

Глория была абсолютно права, и Кэндис это знала. С Глорией ей приходилось невыносимо трудно, когда они с Маркусом жили мирно и счастливо, но стоило им поссориться, как Глория с ее независимой точкой зрения становилась незаменимым собеседником.