Рэйчел почувствовала, что ее защитный слой тает. Появление Габриэля взмутило успокоившуюся, было, память, вытолкнуло на поверхность воспоминания, которые она хотела бы вычеркнуть из своей жизни.

— Совсем не рада! — бросила она ему. — Если хочешь знать, я бы предпочла, чтобы ты не приезжал никогда. Ты должен знать, что тебя здесь не ждут, что…

— Он был моим отцом, — тихо вставил Габриэль, оборвав ее на полуслове.

Его боль была слишком искренней, она сквозила в глазах, в неожиданно резко обозначившихся скулах. Рэйчел почувствовала укол совести.

— О, Габриэль! Мне жаль!

Она порывисто пересекла гостиную и села рядом с ним, положив руку ему на колено.

— Мне следовало подумать. Я знаю, через что тебе пришлось пройти.

Поначалу Габриэль никак не отреагировал на ее жест. Глаза у него были темны и задумчивы; но внезапно он сделал резкое движение и освободился, оттолкнул ее, отшвырнул грубо и равнодушно.

— Неужели? — свирепо прошипел он. — Неужели ты действительно знаешь, что я чувствую?

— Конечно! — Его грубость не остановила ее. — Грег много значил и для меня. Он был единственным отцом, которого я знала!

Но Габриэль уже вскочил на ноги. Он влил остатки жидкости себе в глотку, не обращая на Рэйчел никакого внимания. И она поняла, что, если не скажет сейчас, не скажет никогда. Главное, чтобы он узнал об этом от нее, а не от кого-то другого.

— Габриэль, я должна тебе кое-что сказать, — выдавила Рэйчел, глядя в его широкую напряженную спину.

Повернись он, Рэйчел не смогла бы произнести больше ни слова. Она никогда не умела смотреть ему в лицо, если он был чем-то недоволен.

— Насчет Грега — твоего отца — и моей матери. Они… они поженились в пятницу вечером.

Она произнесла это как раз вовремя. Едва последнее слово растаяло в воздухе, он развернулся лицом к ней — на нем было написано именно то, чего она больше всего боялась.