— Ты хочешь сказать — сбежать из дома?

— И оставить ему всю собственность. Которая по закону на девять десятых…

Рэйчел замолчала. Лицо матери внезапно изменилось: губы сжались в тонкую линию, в глазах, чуть более темных, чем у дочери, засверкала решимость.

— Ничего он не получит, этот ловкий Габриэль, тем более девять десятых того, что по праву принадлежит мне, — объявила она с твердостью, какой Рэйчел давно у нее не видела. — У него и своего более чем достаточно, и я не…

Она остановилась на полуслове — в дверь постучала миссис Рейнольдс.

— Прошу прощения, мадам, к вам посетитель — мистер Габриэль Тирнан, — провозгласила она.

Рэйчел показалось, что прогремели фанфары, возвещавшие о появлении старшего члена королевской фамилии, и она едва удержалась, чтобы не присесть в глубоком реверансе перед высоким брюнетом, появившимся в дверях.

Впрочем, это желание тут же исчезло, едва она взглянула на него — четыре с половиной года практически не изменили Габриэля Тирнана. Он вошел в комнату стремительно, как когда-то, и сразу стал центром, главной притягивающей силой пространства, отчего его крепкая, мускулистая фигура показалась еще крупнее и крепче.

Глаза у него были того темного цвета, какой еще можно было назвать карим, а не черным. Как и волосы, которые совсем немного не дотягивали до цвета воронова крыла. Вообще лицо Габриэля всегда напоминало Рэйчел гравюры Дюрера: сплошь резкие линии, за исключением губ — жестких и чувственных одновременно.

Прошедшие годы не добавили ни унции жира к его худощавой фигуре, более того, теперь он выглядел еще более стройным и поджарым. Весь как воплощение мужского начала, решительный и упрямый — это она знала по собственному опыту.

Боль, отчаяние и ненависть мощной волной захлестнули Рэйчел, так что она даже покачнулась; захотелось кричать, бежать отсюда, забыть о нем, как будто его никогда не было.