Любовь. Это слово отдавалось в ней погребальным звоном, означавшим смерть ее идеалов, надежд, ее невинности. Габриэль распорядился всем этим, как счел нужным, — растоптал и раздавил, не дрогнув.

Рэйчел резко отвернулась от стола, пытаясь стряхнуть навалившуюся вдруг тяжесть. Она почти машинально обвела взглядом кухню и открыла наугад один из шкафчиков. Внутри оказались пакеты с печеньем.

Он вроде сказал, что не хочет есть; однако поднос будет выглядеть приличнее, если на него поставить еще что-нибудь, кроме кофе. Рэйчел разорвала один из пакетов, высыпала содержимое на блюдо и, подхватив поднос, пошла обратно.

Она не дошла до середины холла, когда дверь гостиной распахнулась и Габриэль, стремительно приблизившись, взялся за поднос.

— Я отнесу.

— Нет нужды…

Ее протест повис в воздухе — это было не предложение, а приказ.

Она молча следила, как он ставил поднос на кофейном столике посреди комнаты. Интересно, это у него такой звериный слух или он ждал, когда она пойдет обратно?

— Вы не будете?

Он указал рукой на единственную чашку.

— У нас недавно был ленч… Что?

Она удивленно вскинула брови. Его плотно сжатые губы неожиданно растянулись в широкой и вполне искренней улыбке.

— Мое любимое. — Он взял печенье и с удовольствием захрустел. — Ты вспомнила.

Да, Рэйчел вспомнила: это было его любимое овсяное печенье с медом, которое пекли в маленькой местной пекарне, и оно очень напоминало домашнее. В былые времена ему достаточно было намекнуть, и Рэйчел бежала за печеньем в магазин.

Она прокляла в душе свое подсознание, безошибочно выбравшее из множества пакетов в шкафу именно этот. Она слишком хорошо знала, как интерпретирует Габриэль это простое действие.