Это была намеренная провокация в полном соответствии с его тоном, и она поняла, что попала в цель, — в эбеновых глазах вспыхнул опасный огонь. Ему это не понравилось, совсем не понравилось.

Рэйчел подумала, что еще меньше ему понравится, когда она расскажет обо всем, что случилось в последние два дня. От этой мысли у нее неприятно засосало под ложечкой. Откладывать было нельзя — чем дальше, тем тяжелее будет разговор.

Она проводила мать в спальню на втором этаже и задернула занавески, чтобы не мешало весеннее солнце, бьющее в большие сводчатые окна.

— Постарайся отдохнуть, мамочка, — ласково посоветовала она. — Через пару часов я принесу чай.

Глаза Лидии устало закрылись. События последних двух дней вытянули из нее все силы, и она едва держалась на ногах. Но по-прежнему какое-то внутреннее беспокойство мешало ей.

— Габриэль…

— Не волнуйся, — мягко сказала Рэйчел. — Я справлюсь с Габриэлем.

«Я справлюсь с Габриэлем»… Эти слова преследовали ее, пока она бежала вниз по лестнице, отзывались в голове насмешливым эхом.

Когда это, интересно, ей удавалось «справиться» с Габриэлем? И удавалось ли вообще кому-нибудь? Он — сам себе закон, всегда и во всем. Даже отец не мог держать его в узде. Своенравный и независимый, он всегда жил своим умом.

Помедлив перед дверью гостиной, она сделала глубокий вдох и решительно расправила плечи — потребуется действовать крайне осторожно.

Слишком хорошо она знала, как умеет Габриэль вывернуть любое слово, как во всем видит расчет и махинации. Все ее фразы должны быть предельно выверены.

Рэйчел открыла дверь и застыла на пороге, чувствуя, что все разумные слова и тщательно взвешенные объяснения застряли у нее в горле.

Сбросив туфли прямо посреди комнаты, Габриэль вытянулся на диване. Его длинные ноги лежали на парчовых подушках, а еще одна подушка подпирала голову. Он ослабил узел галстука и расстегнул две верхние пуговки рубашки. Он отдыхал, закрыв глаза; и всей своей позой, казалось, просил не беспокоить его. Тем не менее его правая рука сжимала большой хрустальный стакан, наполненный, несомненно, любимым виски его отца из запасов, хранившихся в баре в дальнем углу комнаты.