— Что же, это действительно так, я сдаюсь перед вашею проницательностью, — усмехнулась баронесса.

— Ах, Юлия Николаевна! Не берусь себе даже и представить, скольких особ вы лорнировали с сугубою пристальностью во все время вашей карьеры в свете.

— Карьеры в свете? Отчего вы так сказали?

— Но разве это неверно? Разве не делаем мы все карьеру в свете?

— Быть может, и так, но все же впредь не говорите так. Это несколько… дурной тон, вы не находите?

— Не буду спорить, Юлия Николаевна, и более никогда не повторю этих слов. Хотя…

— Хотя что?

— Неужели вы осмеливались лорнировать всесильного Зубова? Кто-то мне говорил об этом.

— И не только Зубова, Руневский, — усмехнулась баронесса.

— Вот как? — задумчиво сказал тот.

— А не кажется ли вам, господа, что при взгляде на Елизавету Гавриловну невольно припоминается некая художественная аллегория? — проговорил синьор Кавальканти.

— Какая же? — вопросила баронесса.

— Да вот, изволите ли, видел я некогда картину-аллегорию. — Кавальканти учтиво поклонился собеседникам. — На ней изображены были три женщины, символизирующие собой три возраста. Первая была совсем еще юная, невинная девушка, вроде Елизаветы Гавриловны. Этакий безмятежный, нетронутый бутон, спокойный и бледный. Подле нее — женщина, во всем блеске женского расцвета, подлинной зрелости, темноволосая, яркая, и такая… м-м, не подберу слова, живая! А рядом с ними изображена была древняя и страшная старуха, полностью увядшая, за чертами которой даже былой красоты не заметно. Страшное зрелище телесного увядания!

— Ах, какая аллегория! И как верно! — закатила глаза баронесса.

— А признайтесь нам, князь, которая из женщин более всего привлекла ваше внимание? — с усмешкою спросил Руневский.

Кавальканти усмехнулся в ответ и, обернувшись полностью к Руневскому, ответил: