Сэр Эдвард откашлялся и снова взглянул на письмо.

– Папа, дорогой, ну пожалуйста, – молила Эстер, – ты же знаешь, что я люблю другого!

Сэру Эдварду, который иногда мог подавить сопротивление одним своим авторитетом, обычно не удавалось устоять перед жалобными просьбами Эстер.

– Папочка, ну пожалуйста…

Сэр Эдвард принялся нервно расхаживать по комнате.

– Это очень серьезный вопрос, – наконец произнес он напыщенно.

– Перестаньте суетиться, Эдвард, – перебила его леди Белвиль. – Сядьте и объясните, наконец, в чем дело!

– Именно это я и пытаюсь сделать!

– Ничего подобного! – возразила его жена. – Я совершенно не понимаю, о чем идет речь!

– Очень хорошо, – сдержанно произнес сэр Эдвард.

Он уселся в кресло и, избегая умоляющего взгляда старшей дочери, обратился к жене:

– Моя дорогая Маргарет, я не хочу, чтобы вы думали, будто я был с вами не вполне откровенен. Я собирался рассказать вам, что произошло со мной в Лондоне на прошлой неделе, но, честно говоря, я был так расстроен и обеспокоен случившимся, что просто не мог найти слов.

– Эдвард, вы опять играли! – застонала леди Белвиль, нервно сжав руки.

– С тех пор, как я вернулся домой, я все время искал случая, чтобы сказать вам об этом, – произнес сэр Эдвард.

Леди Белвиль вздохнула.

– Я считала, что виной всему ваша печень, – ответила она, – вы всегда себя неважно чувствуете после этих поездок. Но, насколько я понимаю, случилось что-то более серьезное.

– Гораздо более серьезное, – ответил сэр Эдвард.

– Сколько?

Последнее слово леди Белвиль произнесла почти беззвучно, однако обе ее дочери замерли в страшном предчувствии, зная, насколько важен этот вопрос.

На минуту воцарилась напряженная тишина, и наконец сэр Эдвард вымолвил еле слышно:

– Тридцать пять тысяч фунтов.

– Эдвард!

У леди Белвиль перехватило дыхание. Прижав руку к сердцу, она спросила сдавленным голосом: