— Насколько мне известно, у нее не было ни цента, когда она подписывала последний чек на квартплату, — рассказывала Мэгги Паркер. — Подпись почти невозможно было разобрать — в нормальном состоянии Морин расписывалась совершенно иначе. Конечно, она была очень больна, но что стало причиной болезни? Ее родители развелись много лет тому назад, брат погиб в результате несчастного случая. Потом в ее жизни появился Пол, художник. Однако о нем она ничего не хотела рассказывать. Сразу после гибели брата она ушла из дома и пыталась жить самостоятельно. Нет, она не поддерживала с отцом и бабушкой никаких отношений, насколько мне известно, и ничего от них не требовала. Сменила несколько мест: я помогала ей устроиться манекенщицей — последний раз в моем журнале. Морин что-то писала: иногда читала мне отрывки из своего романа. Или это был дневник… Она говорила, что, если когда-нибудь эту рукопись опубликуют, ей не поздоровится. Каким-то образом это касалось ее семьи… Поэтому я отдала дневник не ее бабушке, а врачу.

Это было все, чего он добился от Мэгги Паркер.

Он опять посмотрел на спящую девушку. У него появилось странное чувство, как будто с ней в его размеренную жизнь должны войти тревога и беспокойство — именно сейчас, когда он, наконец, начал обретать твердую почву под ногами.

Стрелка спидометра подрагивала, словно следуя дрожанию рук. Такого с ним уже давно не случалось — черт возьми, он нервничал. Что ж, может быть, тому была веская причина.

Еще ни разу он не задерживался так долго на одном месте. До сих пор у него никогда не было того, что можно было бы назвать «домом». До Ньюбери он знал лишь полутемные меблированные комнаты, квартирных хозяек, вечно совавших нос не в свои дела, и бессмысленные метания с одного места работы на другое.