— Уж конечно! Мерзавцы! Семья для них на последнем месте! — голос мужчины сорвался, он закашлялся.

— После завтрака поскладываем картинки? — робко спросила Анжела.

Я задумалась. Доктор Джеймсон ждал меня в девять. Времени было достаточно. Я вяло кивнула, хотя, по правде говоря, мне вообще не хотелось ее видеть.

Наверное, мне следовало бы устыдиться собственной нечуткости. С Анжелой мы были подругами с первых недель моего пребывания в клинике. По крайней мере, так утверждала она. Моя память хранила молчание.

В комнате досуга, складывая разноцветные мозаики из кусочков раскрашенного картона, я вновь и вновь пыталась сосредоточиться — поймать ускользающие картинки из прошлого. Рядом напряженно молчала Анжела. Ее состояние не было для меня тайной: тихая гавань спокойствия в отторженном от внешних бурь мире. Так было и со мной… долго, не один месяц. Неужели подобное должно повториться? Меня охватил страх.

Тихие, приглушенные рыдания нарушили тишину. Плакала Анжела. Беспомощно и искренне, словно ребенок.

— Ты уезжаешь, потому что презираешь меня. Это так, ты знаешь.

Я растерянно опустила глаза.

— Не говори глупостей. Я тебя очень люблю, и ты это знаешь. Я уезжаю, потому что у меня нет другого выхода. Нет денег, чтобы оплатить счета, а клиника не может содержать больных бесконечно. Может быть, меня переведут в другую клинику или отдадут под домашний уход. Доктор Джеймсон настаивает, чтобы я вернулась домой.

— Домой, — прошептала Анжела. — Какая ты счастливая.

В этот момент я поняла причину своих страхов. Не воздух свободы, нет, — возвращение домой странным образом пугало меня. Но чем? В чем была причина? Этого я понять не могла. Меня мучило множество вопросов. Моя семья была богатой, очень богатой, по крайней мере, бабушка владела значительным состоянием. Это мне было известно. Почему же она никогда не помогала мне, ни разу не написала письма? Не ко всем больным приезжали родные, но не было ни одного, который не получал бы время от времени писем или посылок.