– Брэндон, – позвала она еще раз, когда машина тронулась, хотя и понимала, что Брэндон не слышит.

Я потеряла его, потеряла его улыбки, потеряла навсегда! – поняла Келси.

Ночью в больнице гораздо лучше: свет приглушен, белизна не так слепит глаза, теплеет леденящий отблеск металла. А главное, все это видится как в тумане – благодаря болеутоляющим и снотворным.

Утром же солнце нещадно бьет в незанавешенное окно, высвечивая каждый предмет казенной обстановки и заставляя вспомнить о реальности, о которой нет сил думать.

Келси сидела на краю кровати одетая, забыв про щетку в руке, и разглядывала туфли, словно видела их впервые в жизни.

Она не видела их два дня, а может, и больше. Все это время она лежала на койке, завернутая в простыни, забинтованная, благодарная за то, что каждые четыре часа ей делают укол. Сказать, что боль невыносима, было бы неправильно. «Повезло» – так со злостью, будто она намеренно уклонилась от причитающейся ей доли страданий, выразился доктор Джеймс.

У нее было несколько неглубоких порезов на лице и руках, наливающиеся лиловой краской синяки и легкое сотрясение мозга, которое, несмотря на внушительное медицинское название, проявлялось только сильной головной болью. И все.

Уколы нужны были ей не для того, чтобы притупить боль от полученных травм, а для того, чтобы сдержать ту боль, которая, точно стая волков, раздирала в клочья ее душу.

Доктор Джеймс, друг семьи, который лечил всех детей Траернов – Дугласа, Брэндона, а затем, много позже, их нежданную, но обожаемую сестру Джинни, – в первую же ночь сообщил ей, что Дугласа нет в живых. Он никак не мог справиться со своим голосом, дрожавшим от волнения.