— Сирена, пойдем в повозку, а то ужин остынет. — Глаза Лесси выражали беспокойство, почти страх.

— Я не голодна, а если мне захочется есть, у меня осталось несколько сухарей от завтрака. Иди одна. Я не пойду.

Сирена говорила медленно, в тишине ее голос звучал очень мелодично.

— Пожалуйста, Сирена. Беатриса разозлится на тебя и на меня тоже. Старейшина хочет, чтобы ты поужинала с нами. Пожалуйста, пойдем, Сирена.

При всей ее наивности, Лесси иногда просто поражала своей догадливостью. Действительно, это старейшина хотел, чтобы она пришла, а вовсе не Беатриса.

Он считал, что вся семья обязательно должна была собираться на вечернюю молитву, не важно, хочешь ты есть или нет, болен ты или здоров, — тебе следовало явиться, а если кто-нибудь не приходил, его отправляли спать без ужина или, как это случалось с Сиреной, оставляли есть в одиночестве. Сирена вообще всегда ела одна.

— В этом нет смысла, — сказала она, пожимая плечами. — А потом, я могу точно так же помолиться где-нибудь одна.

— Но ведь старейшина этого не увидит, как же он узнает?

— А это вообще не его дело. Кем он себя возомнил, Богом, что ли?

— Я не знаю, Сирена.

Увидев испуг в нежно-голубых глазах Лесси, Сирена вздохнула.

— Не волнуйся. Это все, в конце концов, не так важно. Я потерплю еще несколько дней.

— Пойдем?

— Ладно, пошли. — Сирена взяла Лесси под руку, и они направились к мерцающим огонькам жаровни.

Наступила ночь. Ужин закончился. Женщины вытерли покрасневшие руки, сняли фартуки и убрали их в сундуки. Потом они расчесали волосы и старательно спрятали их под капоры. Детей умыли, причесали, мальчикам пригладили волосы, намочив их водой, девочкам снова заплели косы и убрали их под капоры точно так же, как и у матерей. Женщины надели пелерины и шали, мужчины взяли пальто и Библии.