День подошел к концу. Наступило время проповеди. Сирена оторвалась от книги, которую читала при свете маленькой лампады. Сквозь небольшую щель в парусине она увидела, как собираются мормоны. Покачав головой, девушка вновь принялась за чтение.

Через некоторое время к ее фургону кто-то приблизился. Сирена вскочила. Увидев, как чья-то рука откинула парусиновый полог, она схватила халат, чтобы накинуть его поверх нижней рубашки, в которой оставалась по вечерам у себя в повозке. Она не успела продеть руки в рукава и лишь закуталась в него, когда в повозке появился старейшина Гриер.

Какое-то время он стоял, осматривая фургон, находящиеся внутри его предметы обстановки, искусно сшитые одеяла, кровать, покрытую тонкой белой простыней. Все эти вещи принадлежали когда-то матери Сирены. Его взгляд блуждал по беспорядочной массе волос девушки, он пожирал глазами ее нежную кожу, залитую краской смущения, смотрел, как под халатом вздымается грудь, на какое-то мгновение его почти бесцветные глаза встретились с ее глазами, и старейшина Гриер, судорожно сглотнув, тут же отвернулся.

— Ты идешь на проповедь? — сурово спросил он.

— Нет.

— Тебе нездоровится?

— Я… У меня болит голова, — ответила Сирена.

Ее мало заботило, верит ей старейшина или нет. На самом деле она просто не могла выслушивать очередное наставление, как ей следовало жить дальше.

— Жаль. Я думаю, несколько хороших советов тебе не повредят.

— Может быть, завтра.

— Да, как всегда, завтра. А между прочим, сегодня я собирался говорить о священной миссии, которую мы на себя приняли, о том, какой большой праздник будет, когда мы наконец доберемся до Солт-Лейк-Сити, до земли обетованной, сорок лет назад открытой «святыми».

За последние двадцать лет никто не пытался пройти такой тяжелый путь во имя Господа. Как бы мне хотелось, чтобы ты осознала всю значимость этого путешествия. Как бы я хотел, чтобы ты стала одной из нас, стала частью нашего союза.