— Вы очень добры ко мне, но, по-моему, я должна сохранить веру моих предков.

— Ты высокомерна, исполнена глупой гордыни, ты презираешь моих людей.

Сирена замерла, когда старейшина шагнул к ней. Его глаза сверкали.

— Нет, — сказала она, облизнув губы. — Нет. Просто у меня есть право верить по-своему, так же как и у вас — хранить свою веру.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты даже не представляешь, чем пренебрегаешь в неведении. Когда-нибудь ты пожалеешь о том, что отвергла из-за своего упрямства. Если ты настолько глупа, что не желаешь принять золотую чашу божественного спасения, тогда, возможно, нужно прибегнуть к силе. Я буду молиться о тебе.

— Что вы имеете в виду? — спросила Сирена ледяным голосом. Ее напугали его слова, а еще больше — выражение торжества, которое она разглядела в глазах старейшины, перед тем как он горестно склонил голову.

— Сейчас мне некогда с тобой разговаривать. Я должен идти на проповедь. Мы поговорим об этом после, когда я как следует все обдумаю.

Повернувшись, старейшина покинул фургон.

Прошло немало времени, прежде чем Сирена вернулась к своей книге, и было уже совсем поздно, когда она наконец задула лампу и легла спать.

Среди ночи Сирену разбудил какой-то шум. Задрожав всем телом от страха, она села на кровати. Ветер трепал парусину. Где-то вдали жалобно выл койот. Рядом с повозкой послышались шаги. Сирена замерла.

Ей нечего бояться, убеждала она себя. Просто у кого-то бессонница, или кто-то вышел по нужде. И все-таки ее охватило беспокойство. Сирене казалось, что поблизости кто-то крадется. По ночам в этих местах становилось холодно. Сирена продрогла. Она откинула назад волосы, распущенные перед сном.

В сумраке ночи, освещенном неполной луной, она могла различить предметы вокруг себя: мебель, плотницкий ящик отца, старый сундук матери, открытую деревянную коробку с медными горшками и мисками, оловянными тарелками, чашками и другой посудой, которой она ежедневно пользовалась.