Кейт села поверх перелаза и перебросила ноги на другую сторону.

В пожизненном изгнании. Именно так она жила. Иногда она почти забывала об этом.

На самом деле изгнание оказалось ни таким ужасным, как она боялась, ни настолько плохим, как, несомненно, надеялся папа. В то ужасное утро, когда он высек ее, наклонив над столом (единственный раз в жизни, когда он так с ней поступил), отец сказал, что она отправится жить с сестрами матери в коттедж на отдаленном полуострове Гоуэр в Уэльсе. Пособие на ее содержание он будет выдавать им, а не ей лично. Она должна будет прожить там остаток своей жизни.

Пять лет назад это казалось смертным приговором или, по крайней мере, ссылкой на каторгу в некую примитивную и ужасную уголовную колонию. Приехав на место ссылки, она была просто шокирована. Там не было ничего, кроме дикого первозданного пейзажа, и никого, за исключением ее тетушек и нескольких — совсем немногих — соседей.

Теперь, пятью годами позже, она иногда спрашивала себя, вырвалась бы она отсюда, даже если бы имела шанс. И иногда ее удивляло то, что она совсем не хотела уезжать, что она постепенно полюбила это место и нежданный покой, который оно принесло. Каким-то образом окружение стало ее частью, частью, неотделимой от нее. Лондон, великосветские балы и рауты, которые она посещала, поместье отца, все теперь казалось нереальным и как будто принадлежало другой жизни. Впрочем, так оно и было.

Если бы не одиночество, она могла бы считать себя счастливой, думала она, спускаясь по другую сторону перелаза, к запретному лесу. Одиночество не всегда было осознанным и редко давало знать о себе саднящей болью. Скорее, оно ощущалось, как грызущее понимание пустоты — пустоты, ожидающей заполнения. Само по себе это чувство не было особо беспокоящим. Таким оно становилось только тогда, когда она сознательно задумывалась о нем и понимала, что пустота никогда не будет заполнена.