Пять лет назад она была безнадежно опозорена. Все было очень публично и позор совершенно невозможно было прикрыть. А она отказалась избрать единственный путь, который мог бы в какой-то степени восстановить респектабельность. Отсюда и побои — не столько за проступок, сколько за последующее упорство, — и изгнание. Пожизненное изгнание.

Но ей не следует думать об этом. И она теперь редко это делала. В течение этих пяти лет жизнь вовсе не была плохой. Тетя Хэтти была добра к ней, а тетя Марта откровенно любила. Она подозревала, что они обе наслаждались тем, что с ними была дочь их сестры, сестры, которая вышла замуж настолько выше своего круга. Соседнее мелкопоместное дворянство, занимающее очень низкое положение в светском обществе и очень малочисленное, обращалось с ней уважительно. Папа ни с кем из них не стал бы даже здороваться. А она нашла в своем окружении все, в чем она нуждалась, чтобы обрести покой.

Но покой никогда не мог скрыть одиночество…

Бутонов на нарциссах было намного больше, чем она могла сосчитать, многие из них уже с желтыми верхушками. Большинство было еще закрыты, но некоторые начали потихоньку распускаться, готовясь взорваться великолепием полного расцвета.

Она склонилась над одним таким бутоном и мягко взяла его в чашу ладоней. И вновь почувствовала знакомое томление, которое всегда приходило с нарциссами, — полуболь, полуэкзальтацию.

А затем она услышала, как свирепо залаяла собака, и, резко вскинув голову, увидела мчащуюся к ней черно-белую колли. Она отдернула руки от бутона и, сделав поспешный шаг назад, замерла на месте. Ее сердце тревожно заколотилось.

— Она вас не тронет, — послышался на расстоянии голос. Мужской голос. — Она только лает, но никогда не кусает.

И действительно, колли остановилась в трех футах от Кейт, и припала передними лапами к земле, приподняв зад и усиленно виляя хвостом.