Ей захотелось есть, но Дюбушерон велел ей никуда не уходить и никого не впускать, пока он не вернется.

— Что же мне делать?

Казалось, этот вопрос выкрикивают ей картины со стен.

Может быть оттого, что ей стало еще страшнее, она подошла к окну.

Уна подняла глаза к небу и стала молиться.

С тех пор как мама умерла, Уна ловила себя на том, что иногда молитву, возносимую Господу, она обращала к матери.

От воспоминаний о маме на глаза Уны навернулись слезы.

— Мама, — говорила она. — Помоги мне! Что мне делать? Куда идти? Я так одинока!

Как только она произнесла последние слова, на лестнице послышались шаги, и Уна поспешно отерла слезы.

Она решила, что это месье Дюбушерон, но, если это не он, подумала она, что же ей делать, если этот кто-то, обнаружив дверь запертой, попытается взломать ее.

В дверь постучали и голос с лестницы произнес:

— Вы здесь, мадемуазель? Это я — Филипп Дюбушерон.

С возгласом облегчения — она была так рада, что он, наконец, пришел, — Уна бегом бросилась отпирать дверь.

— Месье, вы вернулись! — вскрикнула она. Она утверждала очевидное — так рада была его видеть.

Месье Дюбушерон выглядел выше, красивее и более властно, чем она запомнила.

— Да, мадемуазель, я вернулся, — сказал он. — И у меня для вас хорошие новости.

— Хорошие новости?

— Да. Я продал картину вашего отца и завтра, после того как я обналичу чек покупателя, у меня будет весьма значительная сумма во франках для вас.

Уна сжала руки:

— О, благодарю вас, месье Дюбушерон. Я так вам признательна, а вы так любезны!

— Я должен еще сказать вам кое-что, — продолжал он. — Мой клиент, ценитель живописи вашего отца, пригласил вас отобедать с ним сегодня вечером.

— Он был папиным другом? — спросила Уна. Филипп Дюбушерон склонил голову.

— Не то чтобы другом, — сказал он. — С год назад он купил картину вашего отца и сейчас очень благодарен, что я продал ему еще одну.