
— Я так рада! Так рада! — воскликнула Уна. — Как мило с его стороны пригласить меня на обед… Но мне кажется, это вы ему подали идею, месье.
— Вы очень проницательны, моя милая. Действительно, так и есть. Мы обедаем дома у его светлости на улице Фобур Сент-Оноре в восемь часов.
Он посмотрел на нее и спросил:
— У вас есть вечернее платье, мадемуазель?
— Да, — ответила Уна. — Оно у меня в чемодане.
Она указала на кожаный чемодан с круглой крышкой, стоявший сразу за дверью — там, где оставил его носильщик.
Месье Дюбушерон оглядел студию.
— Едва ли можно вам предложить переодеться здесь, — сказал он. — И вряд ли здесь есть вода, чтобы вам помыться.
— Есть только раковина в очень грязной кухне.
— Я отвезу вас куда-нибудь, где вы сможете переодеться, — сказал Дюбушерон. — Пойдемте со мной, а мой кучер поднимется, чтобы забрать ваш чемодан.
Уна торопливо подхватила шляпку с того места, куда она ее положила, и надела ее. Ее пальто лежало на стуле, а рядом с ним расположилась маленькая сумочка, в которой хранились перчатки и все деньги, какими она обладала.
Она взяла все это и обратила свое лицо с большими глазами, в которых появилось озабоченное выражение, к месье Дюбушерону.
— Мне надо будет где-то ночевать, месье, — сказала она.
— Да, я понимаю, — ответил Филипп Дюбушерон. — Но сейчас мне кажется, это можно отложить на волю богов.
Он заметил, что Уна озадачена. И, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, он повел ее вниз по лестнице.
Не желая, чтобы Уна совершила что-нибудь, что могло бы показаться странным или предосудительным, по крайней мере до тех пор, пока ее не увидит герцог, Филипп Дюбушерон не повез Уну к себе домой.
Хотя, это было бы, пожалуй, простейшим решением проблемы.
Он жил в изрядной роскоши на тихой улице неподалеку от Оперы и имел двух слуг, которые готовили ему и заботились о нем так, что многие его знакомые не могли скрыть своей зависти. Но сказать Уне, что она может воспользоваться квартирой одинокого мужчины, чтобы переодеться к званому обеду, значило бы сразу поставить ее в двусмысленное положение.
