Но глаза, темные, оттененные густыми, сильно накрашенными ресницами, заставили Уну подумать, эта дама была не похожа на всех, кого Уне довелось встречать раньше; она и представить себе не могла такое лицо.

Черные волосы этой дамы украшала шляпка, на которой тоже были алые страусовые перья; шляпка была надета таким образом, что придавала лицу вызывающий и, вместе с тем, задорный вид.

В свете фонарей, мимо которых они проезжали, вряд ли можно было разглядеть что-то еще, и Уна обратила внимание на запах духов — тяжелый аромат, казалось, затопил карету, привнося неотвязную экзотическую ноту.

Филипп Дюбушерон с улыбкой разглядывал женщин; в полном молчании они проделали недолгий путь по улицам, и карета, наконец, свернула в ворота.

Они увидели двор, а затем и вход в дом, перед которым лежала красная ковровая дорожка; по обеим сторонам от нее стояли шесть лакеев в напудренных париках и белых атласных панталонах; лакеи готовы были встретить прибывших.

— У вашего герцога, кажется, неплохой вкус, — заметила дама в страусовых перьях.

Она вышла из кареты, и алые перья развевались вокруг нее, как языки пламени.

Уна подумала, что дама явно не сочла ее достойной разговора.

Немного нервничая, и не только из-за странной женщины, но и из-за великолепия дома, Уна медленно вышла из кареты.

Филипп Дюбушерон понял, что она чувствует, и сказал:

— Все в порядке! Не переживайте. Мне следовало вас предупредить, что Иветт Жуан не переносит других женщин.

— Наверное… ей было бы лучше… я бы осталась дома… — шепотом отозвалась Уна.

— Ваш хозяин — герцог, — ответил месье Дюбушерон. — А она — такая же гостья, как и вы.

Разговаривая, они продолжали идти по коридору, где стояла величественная мебель и огромные вазы с цветами, чей аромат был, подумала Уна, гораздо приятнее, чем духи Иветт Жуан.