
Мак-Кей сглотнул.
– Это самая странная вещь, которую я когда-либо видел, – прошептал Фурунео. – Вы видите это?
– Я верю вам, – сказал Мак-Кей.
– Попытка визуального наблюдения не удалась, – сказал калебан. – Может быть, я использовал недостаточный контраст.
Мак-Кею показалось, что он услышал печальные нотки, и он спросил себя, не было ли это слуховой галлюцинацией. Может быть, калебан сожалеет о своей невидимости?
– Это хорошо, – сказал Мак-Кей. – Мы теперь можем говорить о калебане, что…
– Может быть, зрение к этому непричастно, – прервал его калебан. – Мы находимся в таком состоянии, когда помочь ничем нельзя. «С таким же успехом можно спорить с ночью», – сказал один поэт.
Казалось, калебан тяжело вздохнул. Это была грусть, печаль о неотвратимости судьбы.
– Вы чувствуете это? – спросил Фурунео.
– Да.
Глаза Мак-Кея горели от напряжения. Он часто мигал. Между двумя миганиями он увидел внутри овала что-то похожее на цветок – ярко-красный, пронизанный черными венами. «Цветок» медленно распустился, вспыхнул, пропал, распустился снова. Мак-Кей, полный сострадания, почувствовал потребность протянуть руку и коснуться его.
– Как прекрасно, – прошептал он.
– Что это? – шепотом спросил Фурунео.
– Я думаю, мы видим калебана.
– Мне хочется плакать, – сказал Фурунео.
– Возьмите себя в руки, – крикнул Мак-Кей.
Он откашлялся. Странные эмоции бушевали в его душе. Они, словно клочки некогда единого целого, взаимопроникающие в беспорядочном кружении, причудливым образом организовывались в новом сочетании. Действие пилюль ярости потонуло в этом хаосе.
Изображение в овале медленно поблекло. Каскад эмоций иссяк.
Фурунео шумно вздохнул.
– Фанни Мей, – поколебавшись, начал Мак-Кей. – Что было…
– Я на службе у Млисс Эбнис, – ответил калебан.
Мак-Кей молча взглянул на Фурунео и на то место, где они забрались в шар. От овального отверстия не осталось никакого следа. Жара в помещении была невыносимой. Он опять взглянул на калебана. В «половнике» все еще что-то мерцало, но глаза были не в состоянии различить ничего конкретного.
