— Он принадлежал одному из ваших офицеров, — ответил Ноэль, решив не упоминать о том, что прежний хозяин забил собаку до полусмерти.

Аристотель не любил красномундирников, но терпел их, потому что хозяин имел с ними дело.

Ноэль налил всем еще по стакану портвейна и предложил булочек, купленных Малькомом, его поваром, дворецким, камердинером и ассистентом в одном лице.

Свейер взял булочку.

— Так где, вы сказали, «Звездный Всадник» пошел ко дну? — спросил Ноэль, возвращаясь к интересующей его теме разговора. Элементарное любопытство, и только. Кто бы мог подумать, что это был вопрос жизни и смерти.

— Двадцать миль вниз по реке. Чертов мерзавец, ублюдок. Поднялся вверх по Делаверу и проскользнул в тумане под носом у наших сторожевых судов. Потопил «Сильвию». Но мы его сегодня сцапаем. Мимо наших патрульных ему не проскочить.

— А где его искать, кому-нибудь известно?

— Нет, но мы узнаем, когда допросим его команду, мы кое-кого взяли.

Ноэль сделал большой глоток. Обычно он пил умеренно, однако сейчас был из ряда вон выходящий случай. Он знал, что Звездный Всадник — не кто иной, как его сводный брат Джон Патрик Сазерленд. Прозвище — смертельно опасное. Сазерлендовская половина семьи питала особую любовь к звездам. Семейная легенда рассказывала, что один из предков Джона Патрика был известен под псевдонимом Звездолов, а мать иногда ласково поддразнивала отца Джона Патрика, называя его Звездным Искателем.

Как только Ноэль впервые услышал о Звездном Всаднике, он уже знал, что в деле замешан его брат. Дезертир из английского флота. Карибский пират. Торговец краденым оружием. А теперь еще и американский повстанец.

Кэти кое-что ему рассказывала о Джоне Патрике, но его отношения с ней прервались год назад, когда он, Ноэль, отказался подписать присягу на верность мятежному правительству. С тех пор семейные связи были разорваны, пациенты, которых он наблюдал и лечил несколько лет, утрачены. Сейчас он пользовал английских военных. Его жизни угрожала постоянная опасность. Его чувство собственного достоинства, которое он ценил превыше всего, теперь уже не казалось столь безусловным, как раньше.