Кейт ничего не оставалось делать, как наблюдать и сгорать от унижения и гнева, которые она испытывала, слушая эти слова, изничтожавшие старика-инвалида, вложившего свою душу в этот незатейливый пейзаж. Вряд ли даже самый слабый художник-любитель заслуживал бы столь резкой публичной критики. Однако, судя по всему, Бомон нисколько не переживал по поводу того, что над картиной кто-то долго трудился и что теперь гордость этого человека так публично оскорблена его столь резкими словами осуждения.

Она подумала о Луизе, которая сейчас дома смотрит телепередачу, об охватившем ее отчаянии, невольной причиной которого стала именно она, Кейт. Это все из-за нее! Она попыталась удержать слезы, предательски заблестевшие в уголках глаз и вот-вот готовые сорваться вниз. Проворный оператор с телекамерой подъехал совсем близко, и Кейт знала, что должна заставить себя прямо посмотреть в камеру, ни в коей мере не давая воли своим слезам. Она опустила глаза вниз, глядя на записи в своем блокноте, хотя прекрасно понимала, что в данной ситуации не найдет там никакой помощи.

— Мне бы очень хотелось знать, как может мисс Боумэн претендовать на то, что умеет отличать хорошее от плохого, если она готова выставлять в своей галерее подобные картины, — завершил свое выступление Бомон.

— Она мне понравилась своей безыскусностью, — солгала она.

Он загнал ее в угол искренним желанием помочь мистеру Баррету. Никто, обладающий хотя бы крупицей здравого смысла, не осмелился бы в подобной ситуации, когда картина подвергалась столь уничтожающему осуждению, публично признаться в том, что принял такую картину просто из чувства жалости. Кейт представила себе двойное чувство удовлетворения, которое испытал бы Роберт Бомон, если бы она дала ему возможность выставить ее не только как дилетанта в искусстве, но еще и как глупую и сентиментальную предпринимательницу.