— Борода? — предположил он, когда она повернулась к нему лицом.

Слух тоже в порядке…

— Не может быть, сэр, — сказала она, надеясь, что инструкция, касающаяся вежливой улыбки, дошла до мозга, — та, что говорила «заткнись!», явно потерялась в пути. — У меня нет бороды. — И, побуждаемая неким зловредным внутренним демоном, добавила: — Но я могу нацепить накладную, если это так существенно.

Иногда, когда болтливость уже довела тебя до беды, единственный способ выбраться — болтать дальше. Если ей удастся заставить его рассмеяться, может, все и обойдется.

Улыбнись, черт тебя побери, улыбнись…

Сердце провалилось куда-то вниз. Улыбаться он не спешил. Так же как не спешил сообщить — существенно это или нет.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Не стоит вам об этом беспокоиться, — с кажущейся беззаботностью ответила она. — В конторе будут знать.

Когда он побежит жаловаться.

Даже дня она не продержалась. Сэди ее убьет.

— В конторе они, может, и знают. Но я не знаю.

— Меткалф, сэр.

— Меткалф. — Он помолчал. — Ладно, Меткалф, может, поедем? Времени мало, а нам теперь придется заехать куда-то, иначе именинница будет огорчена.

— Именинница?

— Принцессе Амире, дочери моего кузена, сегодня исполняется десять лет. В подарок ей хотелось получить снежный шар. Я обещал, что он у нее будет.

Забыв, что должна говорить, лишь когда к ней обращаются, Диана произнесла:

— Эти шары очень милые. У меня до сих пор хранится тот, что мне подарили, когда…

Она замолчала. Ему-то что за дело?

— Когда?

— Когда мне было шесть лет.

— Понятно. — Он пристально взглянул на нее, словно пытался представить ее шестилетней. Потерпев, по всей видимости, неудачу, сказал: — Этот тоже был старым. Старинным, вообще-то. Венецианское стекло.