Лайза, украдкой поглядывая на него, видела его гладкое и четко очерченное лицо, черные как ночь волосы, пышно поднимавшиеся надо лбом.

— В слове «прощай» всегда есть какая-то печаль, — безупречно, но с легким акцентом произнес он по-английски. — Прощание с местом, где был счастлив, пусть даже недолго, всегда расстраивает, потому что в нем столько безысходности. Знаешь, что такое больше не повторится в точности, как бы ты ни стремился к этому.

— Да, это относится ко всему в жизни, правда? — намекнула она застенчиво, но заинтересованно.

— По-моему, один из ваших поэтов — нет, французский — сказал, что в каждом расставании заключено немного смерти, — угрюмо добавил он, почти бесшумно шагая рядом с ней. Взглянув на ее вьющиеся золотистые волосы, печальные брови и энергичный подбородок, он улыбнулся: — Что же касается меня, я живу только в Мадриде, и мне нет необходимости печалиться, когда я прощаюсь с Коста-Бравой.

— Вы часто приезжаете сюда? — осведомилась она, и комок застрял у нее в горле, потому что с каждой минутой приближался момент прощания, а по какой-то иронии судьбы встреча их произошла только в ее последний вечер.

— Не очень часто, но здесь можно найти очень приятное убежище от городской жизни. А сейчас я подыскиваю дом.

— О, правда?

— Дом на лето, виллу, где я смогу поселить свою семью.

— О да, — повторила она тише.

— Мою дочь и няню-англичанку.

У Лайзы так и вертелось на языке: «И вашу жену?» — но у нее не хватило мужества вслух произнести эти слова.

— В Мадриде становится очень жарко, когда наступает лето, — объяснил он. — А здесь на берегу обычно свежо, и, конечно, морской воздух имеет тонизирующий эффект. Моя дочь не особенно сильна; она не так давно перенесла серьезную болезнь, и я просто обязан на лето отправить ее за город. Потом, осенью, она сможет пойти в школу в Англии, как и было запланировано.