— Я должна ей помочь! — произнесла она вслух, крепко сжимая пальцами ручку кофейной чашки. — И готова терпеть ради этого любые лишения!

Время тянулось в это утро удручающе долго. Александра то и дело поглядывала на часы на стене — деревянный блин с черными метинами, — и ей казалось, что стрелки нарочно дразнят ее, задерживаясь на каждой из меток больше положенного.

Сейчас, когда рядом никого не было, она не скрывала своих чувств. То нервно теребила концы пояса, то барабанила пальцами по столу, то кусала губы, то обхватывала голову руками.

Воспоминания о тщетных попытках спасти Нельсона и мысли о судьбе тети Вилмы роились в ее голове, как стая мух над вазой с медом. Щемящая тоска сменилась в ее душе тревогой, потом — страхом. Вслед за ними пришло желание бороться, плавно перетекшее в растерянность.

Ей не терпелось поскорее увидеться с врачом, услышать от него ответы на не дающие покоя вопросы, угадать по выражению его глаз, каким ему представляется будущее тети Вилмы.

Каждый раз, думая о нем, она вспоминала его голос и чувствовала непонятное тепло в груди. А еще — что совершенно сбивало с толку — успокоение. Причем умерялась в ее сердце не только нынешняя, вызванная недугом тети боль, но и боль давняя, уже воспринимаемая ею как часть самой себя.

Какой он этот доктор Уолтер? Сколько ему лет? — гадала она, уставясь в пустоту. А, впрочем, разве это важно? Главное, чтобы он знал свое дело и помог тете Вилме.

Когда обе стрелки часов подползли к двенадцати, она вымыла чашку из-под кофе и, решив, что перед встречей с врачом прогуляется по Лондону, прошла в комнату, в которой тетя ее поселила. Но к нанесению макияжа и переодеванию приступила не сразу, сначала подошла к тумбочке у кровати и взяла фотографию в рамке, которую поставила сюда вчера.

Это был их последний с Нельсоном снимок. Они сфотографировались в студии у одного его товарища, профессионального фотографа, буквально за полмесяца до страшной беды — беды, навеки их разлучившей.