Мейсон изучающе смотрел на хрупкую фигурку: воплощенные решимость и вызов. Господи, да в Кейтлин Маллин собрано все самое паршивое, что есть в женщинах, и худо придется тому глупцу, который с ней свяжется. Но, будь все проклято, как сексуальна!

Кейтлин заметила его изучающий взгляд.

— Ну что?

— Никогда не представлял тебя ковбоем.

— Может, и стоило.

— Кстати, о ковбоях. Почему бы не позволить одному из них сделать его дело?

— Мне... — Кейтлин помялась, — мне хочется сделать это самой.

Мейсон повертел лассо в руках и будто между прочим заметил:

— Вот интересно: прилетев сюда, я не увидел ни одного ковбоя.

Кейтлин отвела взгляд.

— Нам сейчас слегка не хватает рабочих рук.

— И все?

— А что еще?

— Я жду, что это скажешь мне ты, Кейтлин.

Она своенравно вздернула подбородок.

— На ранчо есть ковбои. Знай я, как ты жаждешь увидеться с бывшими коллегами, я бы организовала комитет по торжественной встрече. А так... — она пожала плечами, — говорить не о чем.

— Я так и понял.

— Теленок, Мейсон, — напомнила Кейтлин. — Если ты не собираешься ловить его, поймаю я.

Его взгляд пробежал по ее рукам — таким тонким, что, казалось, сожми их покрепче, и сломаются.

— Ты невесома, как птичка, Кейтлин. Не похоже, чтобы тебе удалось удержать что-нибудь тяжелее карандаша для бровей, не говоря уж о лассо.

— Внешность обманчива, к тому же карандаша у меня нет, а сил довольно. Так ты отдашь мне лассо, Мейсон?

— Конечно, — усмехнулся он. — Когда заарканю теленка.

— Ты теперь летчик, а не ковбой.

Его усмешка стала шире.

— Кто был ковбоем, остается им навсегда.

— И давно ты не бросал лассо?

— Неважно. Есть вещи, которых не забывают. — И добавил многозначительно: — Так же, как есть кое-что, о чем думаешь, даже когда оно давно уже не часть твоей жизни.