— Весьма учтивое замечание.

— Просто говорю, что есть. Я еще не забыл, каково твое тело на ощупь...

— Мейсон!

— ...как пахнет твоя кожа и бьется твое сердце...

— Не надо! — взмолилась она.

— Итак, почему ты так похудела?

— Обмен веществ, наверное.

— Обмен веществ, — цинично ухмыльнулся он. — Так это называется, по-твоему? И еще. Что стряслось с твоими руками?

— С руками?.. — Кейтлин торопливо спрятала их за спину.

— Можешь не стараться. У меня было время рассмотреть все хорошенько.

— Верно, — не сразу согласилась она, опуская руки.

Мейсон положил одну себе на ладонь. Ногти были короткими, без малейших следов маникюра, а кожа огрубела так, как бывает после многих месяцев тяжелой — мужской — работы.

— Не похоже на ручки южанки-аристократки, Кейтлин.

— Не похоже, — коротко согласилась она.

— Твоя мать всегда настаивала, чтобы ты, садясь на лошадь, надевала перчатки.

— Да. Правда, я избавлялась от них, едва мама скрывалась из виду.

— Я. помню. — На сей раз смех Мейсона был искренним и теплым. — Для твоей матери красота рук была очень важна.

— Верно...

— "Кэтти, милая, — это я однажды случайно услышал, — леди должна быть ухоженной, и начинать следует с рук. Крем, Кэтти, никогда не забывай о креме для рук".

— Кое-чего я точно не забуду.

— Я не претендую на то, что запомнил дословно.

Кейтлин моргнула. В глазах ее застыла такая боль, что сердце Мейсона вдруг сбилось с ритма.

— Маме больше нет дела до моих рук. Она... она умерла пятнадцать месяцев назад.

— Так мне и сказали.

Кейтлин вскинула голову.

— Сказали?! Когда? Кто?

— Один знакомый.

— И ты, конечно, не признаешься, кто именно. Ладно, Бог с ним. А ты знаешь, что папа тоже... — Кейтлин сделала над собой усилие, чтобы не заплакать, — что он тоже умер?