А что же ей оставалось делать?

Пожелав на время побыть в тишине и одиночестве, перед тем как выйти в проход между рядами, где сидели нарядные гости, невеста скрылась в южной галерее церкви, выложенной из массивных камней и украшенной цветными витражами. И тут Грей узрела голый зад собственного жениха, втиснутый между ляжками, обтянутыми чулками с подвязками. Это оказалась одна из подружек Сюзанны. Что и говорить, не лучшее начало для брака, который, как предполагалось, должен был продлиться всю жизнь.

Ошалев от такой наглости, она не стала выслушивать ни протесты матери, ни лихорадочные уговоры сестры, а стремительно миновала толстые церковные двери из дерева и стекла и сбежала по гранитным ступенькам на Пятую авеню. При этом шлейф белого свадебного платья струился за ней, словно белый поток. Не желая ничего, кроме как побыстрее скрыться отсюда, Грейс очень удивила ожидавшего водителя в ливрее, когда ворвалась в лимузин без жениха и приказала ехать. Шофер подчинился, отвез Грейс на другой конец Манхэттена, буркнув только: «Это ваши деньги, вы платите», – когда Грейс спросила, не сможет ли он отвезти ее на Кони-Айленд.

Но в парке развлечений было холодно и пустынно, карусели и аттракционы выглядели мрачными и одинокими без гирлянд разноцветных огней. Около часа ночи шофер высадил ее возле дома, и, не обращая внимания на холод, Грейс перешла на другую сторону улицы и присела у небольшой церкви, которая совсем не была похожа на ту, на Пятой авеню.

Сердце громко стучало, слезы буквально душили ее. В какой-то момент Грейс подняла голову и увидела в окне мужчину. Даже в темноте она разглядела мускулистые руки, которыми он упирался в оконный переплет. И когда мужчина вышел на улицу, броситься в его объятия показалось ей столь же естественным, как дышать.

Грейс несколько раз ударила кулаками по матрасу. Какой идиотизм с ее стороны, какая глупость и уж по крайней мере полная безответственность.

Обещая себе больше никогда не быть такой безответственной, Грейс свесила ноги с кровати. Что ж, пусть она приобрела опыт непростительного ночного поведения, но она накрепко замурует этот опыт и вернется к безупречной, строгой жизни, какой жила все свои двадцать девять лет.