Это ее ребенок. Она хотела его,  мечтала баюкать его, и любить, и напевать колыбельные. Это единственный человек, который остался у нее в этом мире, но теперь она может потерять его, возможно, в наказанье за прежнее негодование. Как нелепо: вынашивать его все это время только для того, чтобы потерять на Рождество! Этот день, по идее, был днем надежды, веры и обещаний, но всякие надежды покинули ее, так же как и вера в людей, а будущее обещало только бесконечную череду суровых будней. Все, что у нее было, — она сама и крошечная жизнь в ней, которая теперь находилась в опасности.

Кэтлин могла бы родить ребенка прямо здесь и без посторонней помощи. В доме тепло, и в любом случае она сможет поддерживать огонь. Она-то выживет, а ребенок? Роды начались преждевременно. Малыш не сможет нормально самостоятельно дышать. И вдруг что-то пойдет неправильно?

Или можно попытаться добраться до клиники, до которой двадцать четыре километра. В погожие дни путь легкий… но погода совсем испортилась, и ветер завывал все громче. Дорога очень ненадежная, да и видимость ограничена. Она не сможет сделать это, и попытка, возможно, будет стоить ей и собственной жизни, и жизни ребенка.

Ну и что? Слова эхом отозвались в мыслях. Какое значение будет иметь ее жизнь, если ребенок умрет? Как она сможет жить в мире сама с собой, если решит защитить себя, рискуя жизнью ребенка? Возможно, все обойдется, но она не может рисковать. Ради ребенка она должна попытаться.

Неуклюже передвигаясь по комнате, Кэтлин оделась тепло, как могла, в несколько слоев одежды, пока не превратилась в ковыляющую тыкву. Женщина собрала воду, одеяла, еще одну ночную рубашку для себя и одежку для ребенка, и с последней надеждой на всякий случай еще раз проверила телефон — вдруг связь восстановили. Только тишина достигала ее уха, и она с сожалением опустила трубку.

Глубоко вздохнув, чтобы взять себя в руки, Кэтлин открыла заднюю дверь, и тут же ее стегануло ледяным ветром и колючим снегом.