Я не считаю, что это непонимание — целиком их вина. В некотором смысле это была ничья вина. Мы просто не подходили друг другу. Они никогда не позволили себе проявить недоброе ко мне отношение, кроме редких упоминаний моих родителей; но и тогда, видимо, они не понимали, что мне больно слышать это. Со своей стороны, я старалась не огорчать их, но мне частенько это не удавалось из-за легкомыслия или нетерпеливости.

Даже в первые мои годы пребывания в Джакарандасе, когда я еще была слишком молода, чтобы ясно оценивать ситуацию, я чувствовала себя виноватой в том, что полюбила Мэй Чунг, мою няню, и ее мужа Дэниела, как любила бы своих истинных родителей, в то время как не ощущала никакой нежной привязанности к дяде и тете. Теперь, спустя двенадцать лет, я испытала всего лишь облегчение при мысли, что мне придется расстаться с ними.

С того момента, как дядя Генри соблаговолил вступить в разговор, в комнате воцарилось молчание. Мои мысли были заняты разного рода вопросами. Хотя мне было уже восемнадцать, я еще не думала серьезно о замужестве, но теперь наступила пора подумать. Теперь я начала понимать, как невежественна была в этом вопросе.

Тетя Мод прекратила жевать и уставилась на меня.

— Не собираешься же ты продолжать смущаться, Эмма, милая? — недовольно спросила она.

С некоторым усилием я улыбнулась.

— Конечно, нет, тетя Мод. Я счастлива, что мне повезло.

Дядя Генри жестом приказал налить себе еще кофе и достал коробку с сигарами.

— Я уверен, что ты будешь счастлива с молодым Фойем, — медлительно проговорил он, — но умоляю: прими мой совет, Эмма. На тот срок, пока вы обручены, попридержи при себе некоторые свои… незрелые мысли. Не думаю, чтобы мистеру Фойю понравилось, чтобы его будущая жена исповедовала нетрадиционные взгляды.