Она совсем не пользовалась косметикой, а ее длинные рыжевато-каштановые волосы просто струились по спине, причем длинная челка, словно намеренно, прикрывала огромные васильково-синие глаза. К тому же она никогда не смотрела никому прямо в глаза, никогда ни с кем не заговаривала первой. Многих изумляло, до чего же она хороша – правда, только если им удавалось ее рассмотреть. Ведь если не задержать на ней взгляда, ее можно вовсе не заметить. Даже сегодня на ней старое, унылое материнское платье. Черное. Оно мешком висит на ней, и она выглядит лет на тридцать, не меньше. Волосы у нее закручены на затылке в безобразный пучок, а лицо почти белое…

– Бедное дитя! – шепнула секретарша Фрэнка, глядя, как Грейс медленно бредет рядом с отцом вслед за гробом. – Бедный Джон… Бедная Эллен… Как много пришлось им вынести…

Частенько поговаривали, что Грейс уж очень стеснительна, чересчур необщительна. Пару лет назад даже пополз слушок, будто она слабоумна, но все, кто учился вместе с ней, прекрасно знали, что это ложь. Она была способнее большинства одноклассников – просто мало говорила. Она любила одиночество, и если кто-то заставал ее беседующей с одноклассницами, это было целым событием. Стоило ей засмеяться в школьном коридоре – и она тотчас чего-то пугалась, и снова застывала словно статуя… Она не была сумасшедшей – это одноклассникам было хорошо известно. Но дружелюбной ее никак нельзя было назвать. И это было тем более странно, потому что родители ее были очень общительны. А вот Грейс – никогда. Даже будучи совсем малышкой, она всегда стремилась уединиться, отгородиться от всех. И не однажды девочке приходилось идти домой из школы в полном одиночестве, мучаясь от приступа астмы…

Джон и Грейс немного постояли на полуденном солнце, пожимая многочисленные руки, благодаря друзей за искреннее участие. Грейс выглядела совсем застывшей, ушедшей в себя, как никогда… Словно тело ее было тут, а вот рассудок и душа – где-то далеко.