Самое время еще раз отвлечься в компании Тощего Карлоса и бутылки рома, решил Конде, снова надел рубашку, запер дверь и нырнул в уличную пыль и ветер, отметив про себя, что, несмотря на дни Великого поста, которые всегда выводили его из душевного равновесия и ввергали в уныние, сейчас он принадлежал к редкой породе полицейских, которые вот-вот будут счастливы.

— Рассказывай, какая муха тебя укусила!

Конде едва заметно улыбнулся, посмотрев на друга, и подумал: ну что я могу тебе рассказать? Каждый из почти трехсот фунтов этого неподвижного тела в инвалидной коляске вызывал острую боль в его сердце. Ему казалось жестоким делиться своими счастливыми ожиданиями с человеком, для которого все радости в жизни ограничены беседой под выпивку, обильной трапезой, достойной Пантагрюэля, и фанатичным увлечением бейсболом. С той поры как Тощий Карлос, который давно перестал быть тощим, получил пулю в Анголе и навсегда сделался калекой, Конде постоянно мучился нестерпимой жалостью к нему и угрызениями совести, словно был в чем-то виноват перед другом. Неужели я должен врать и ему тоже? Что бы такое придумать? — размышлял Конде и опять невесело улыбнулся, заодно вспомнив, как медленно шел мимо дома Карины и даже остановился, напрасно высматривая через выходящие на улицу окна ее силуэт в сумраке гостиной, но разглядел только множество комнатных растений — папоротники и декоративные маланги с красной и оранжевой сердцевиной. Как могло случиться, что он до сих пор ни разу не видел эту женщину, хотя таких обычно чуешь издалека? Конде допил свой ром и наконец ответил другу:

— Вообще-то я хотел тебе соврать.

— А тебе это надо?

— Знаешь, Тощий, я не такой, как ты думаешь. Не такой, как ты.

— Вот что, приятель, если опять собрался гнать свою байду, скажи сразу, — Тощий поднял руку, прося молчания, а второй поднес ко рту стакан с ромом, — чтоб я знал с самого начала. В любом случае помни одно: ты не самый лучший человек на свете, но ты мой лучший друг. Хоть и доканываешь меня своим враньем.