Ну как тебе это нравится? Не дело, а бомба, и я, Антонио Ранхель Вальдес, желаю знать, что произошло с этой девушкой, поскольку служу в полиции уже тридцать лет не ради собственного удовольствия. И грязи тут должно быть намешано немало, раз ее убили при таких отягчающих обстоятельствах — пытки, марихуана и групповое изнасилование… Что за гадость эта сигара, черт возьми! Не иначе как наступил конец света, клянусь матерью! И помни, что я тебе сказал: веди себя хорошо: сорвешься — себе дороже будет…

Конде высоко ценил собственное обоняние и считал умение разбираться в запахах чуть ли не единственным своим достоинством, заслуживающим большого уважения. И сейчас чутье подсказывало ему: Дед прав, от этого дела дурно попахивает. Он окончательно убедился в этом, едва открыл дверь квартиры и обвел взглядом место преступления, где не хватало только жертвы и ее истязателей. На полу белел очерченный мелом силуэт убитой учительницы — в той позе, в какой она рассталась с жизнью: одна рука почти прижата к туловищу, другая будто тянется к голове, сведенные вместе ноги поджаты, словно в последнем тщетном усилии оградить от посягательства свое уже оскверненное чрево. Меловой контур находился посреди комнаты — между диваном и опрокинутым набок столиком.

Конде переступил порог и закрыл за собой дверь. Теперь он мог осмотреть всю комнату. Стену напротив выхода на балкон полностью занимала мебельная секция. В ней стояли цветной телевизор — конечно японский — и двухкассетный магнитофон. В одном окне осталась кассета, доигранная до конца на стороне «А». Конде нажал клавишу «стоп», вынул кассету и прочитал: Tina Turner, Private Dancer. Если хочешь, лиши меня хлеба, лиши меня воздуха, не лишай меня лишь твоего неповторимого смеха…

Потом вернул книгу на место — дома у него стояло точно такое же издание. А хозяйка была не большой любительницей чтения, пришел к выводу Конде, вытирая испачканные в пыли пальцы.