Конде разглядывал ребят, словно пытаясь узнать в них самого себя и своих друзей, и вновь ему померещилось, что все переменилось, что по сравнению с этими парнями его сверстники выглядели слишком мелкими, голощекими и простодушными, а у этих уже взрослая щетина, накачанные мускулы и самоуверенные глаза. Наверное, прав директор: им сейчас только бы совокупляться, больше ничего не надо, они как раз созрели для этого. Но, с другой стороны, пятнадцать лет назад их, тогдашних учеников Пре, разве интересовало что-то иное? Нет, пожалуй, ведь недаром в этой самой уборной над первым рукомойником когда-то красовалась надпись, достаточно ясно выражающая неутолимую потребность шестнадцатилетнего подростка: Умирать — так трахаясь, хоть в жопу, но трахаясь — взывал в своей примитивно эротической философии тот лозунг, исчезнувший под слоями краски и новыми произведениями туалетных граффити — более интеллектуального содержания, решил Конде, прочитав: У Залупы есть идеология? И только спрятав в карман вернувшуюся к нему пачку, задал вопрос:

— Кто-нибудь из вас учился у Лисетты?

Лед недоверия, подтаявший было после раздачи дармовых сигарет, снова схватился намертво. Оставшиеся в туалете курильщики молча смотрели на Конде, а некоторые переглядывались между собой, как бы предупреждая: шухер, пацаны, фараон. Конде был готов к такой реакции.

— Да, я из полиции. Мне поручили найти убийцу вашей учительницы.

— Я, — односложно произнес худой, бледный подросток, один из немногих, что не выбросили свою сигарету, когда Конде вторгся в их туалетное братство. Он затянулся крошечным окурком и выступил вперед.

— Ты в этом году у нее учился?

— Нет, в прошлом.

— Она тебе нравилась? В смысле как учительница?

— А если я скажу нет, что тогда? — вызывающе спросил подросток, и Конде понял, что перед ним копия юного Тощего Карлоса — такой же не в меру скрытный и недоверчивый для своего возраста.