— Маноло, тебе в самом деле нравится служить в полиции? — спросил Конде неожиданно для себя.

— А что, по-моему, неплохо. Работа не пыльная.

— Ну и дурак. И я тоже дурак.

— А меня устраивает наш дурдом, — ответил Маноло и, не сбавляя скорости, переехал через трамвайные пути. — Так же, как директора Пре устраивает их дурдом.

— Кстати, что ты о нем думаешь?

— Не знаю, Конде, кажется, он мне не понравился, но это ничего не значит, просто не произвел хорошего впечатления.

— На меня тоже.

— Конде, значит, я договариваюсь с Адрианой на половину девятого, так?

— Да, да, отвяжись только. Послушай, вот через тебя прошло несчетное количество девушек, а среди них была хоть одна, чтобы играла на саксофоне?

Маноло даже сбавил скорость — посмотрел на своего начальника и неуверенно улыбнулся:

— Как — ртом?

— Не тормози, а то в зад врежутся, — сказал ему Конде, покачав головой, и тоже улыбнулся. Полная распущенность, подумал он и закурил, почувствовав себя лучше. Через два квартала его дом, а там целых три свободных часа, можно будет сидеть и писать — что угодно, лишь бы писать.

Поставь битлов! Пусть магнитофон твой и все прочее, только я желаю слушать этих чертовых битлов! Strawberry Fields

Комната стала желтой от закатного солнца. Грустно звучала Strawberry Fields, а мы молча смотрели друг на друга. О чем говорить-то? Из всех нас Дульсита была лучшей: защитница слабых и обездоленных — вот как мы называли ее ради прикола, но только она умела выслушать остальных, и только ее любили все остальные, потому что она умела любить. Дульсита была своя в доску — и на тебе, уезжает. Скорей всего, мы уже никогда не увидим ее и не скажем — черт побери, какая же она добрая, Дульсита; ни написать ей не сможем, ни по телефону поговорить и даже вспоминать почти перестанем, потому что она уезжает, а тот, кто уезжает, обречен на потерю всего, даже места в памяти друзей.