Но почему она уезжает? Не знаю, отвечает он, я ее не спрашивал; да и какая разница, важно, что она уезжает. Он встал, отошел к окну, и я против света не видел его лица, когда он сказал: уезжает — вот ведь, а? — и я понял, что он сейчас заплачет, и было бы хорошо, если бы заплакал, потому что иначе даже воспоминания остались бы незавершенными. И тогда он сказал: сегодня вечером я пойду к ней. И я тоже, сказал я. Но мы так и не повидались с ней напоследок. Мать Дульситы сказала нам: она заболела, спит, но мы-то знали, что не заболела и не спит, все это неправда. Просто она уезжает, подумал я тогда, а после долгое время жил, так и не поняв почему: Дульсита, самая лучшая, самая хорошая, маленькая женщина, которая не раз демонстрировала свое мужество, мужество во всем. Мы побрели восвояси молча, будто в похоронной процессии, а когда пересекли улицу, помню, Тощий сказал: смотри, какая луна красивая.

Конде всегда считал, что ему нравится этот район — Казино-Депортиво был целиком и полностью построен в пятидесятые для той буржуазии, какая не дотягивала до собственных вилл с бассейнами, но могла позволить себе роскошь иметь дом с отдельной комнатой для каждого ребенка, с просторной верандой, гаражом и надежной машиной. Несмотря на прошедшие годы и отъезд в эмиграцию большинства обитателей Казино-Депортиво, облик этого мирка не слишком изменился — именно отдельного мирка, не похожего на другие гаванские районы, уточнил для себя Конде. Он сидел в машине, движущейся по Седьмой улице в сторону пересечения с проспектом Акосты, и думал, что здесь даже вечерние сумерки наступают неспешно, без резких скачков, и не чувствуются порывы ветра, и все городские неудобства и нечистоты будто изолированы от этой заповедной зоны, почти полностью населенной новоиспеченными руководящими работниками.