— У вас есть какие-нибудь соображения, когда и как он мог добыть картину?

— Никаких. Я закончила ее в конце мая. Тридцатого, если быть точной. Пару дней она сохла. Потом я убрала ее за письменный стол и больше не доставала. До вашего прихода я не сомневалась, что она на месте.

— Вы не впускали в квартиру посторонних?

— Нет.

— Вы уверены? За два последних месяца — ни одного чужого человека? Ни проверяльщиков из службы газа, ни коммивояжеров, ни сантехников? Подумайте.

— Тут и думать нечего. Я вообще никому дверь не открываю без предварительной договоренности. После Анненского из чужих у меня побывал только издательский курьер. Вчера. А теперь вот — вы.

— А из своих?

— Выкиньте эту мысль из головы. Если я в чем и уверена, так это в том, что «свои» не станут шарить у меня в спальне и воровать мои картины. Ни при каких обстоятельствах.

— Вы упоминали, что ключи от квартиры, помимо вас, есть у шести человек. За последние два месяца никто ключа не терял?

— Нет.

— Точно? Как насчет двоих отсутствующих?

— Пятнадцатого июля ключи у них были, это определенно. Они приезжали сюда нас провожать. За последние две недели не поручусь, но пари десять к одному заключить готова. Они оба из породы людей, которые никогда ничего не теряют.

— А следов проникновения в квартиру вы не замечали?

— Нет.

— Значит, по поводу времени пропажи ничего сказать не можете? Даже предположительно?

— Не могу. После второго июня — вот все, чем могу помочь.

Куприянов сдался.

— Ладно, тогда у меня вопросов больше нет. Пока, во всяком случае. Да, вот еще что: дайте-ка мне телефон вашего издательства. Просто для проформы.

Он записал номер и встал.

— Подождите! — возмутилась я. — Вы же обещали рассказать, как убили Анненского!

— Да, действительно. — Куприянов сел.