В двадцать часов приходил Владимир, чтобы сменить на посту хозяйку, которая настолько доверяла старому обездоленному аристократу, что тотчас же поднималась к себе на седьмой этаж, закрытый для посторонних.

Очень скоро Владимир оказался замечательным дублером хозяйки. Зная обо всем, что происходило на всех этажах, князь мог проявить снисходительность к человеческим слабостям, а мог и продемонстрировать твердость, если какая-нибудь из девиц выбегала пожаловаться на неукротимого клиента.

– Мадам любит покой и требует скрытности,– отчитывал он вполголоса разбушевавшуюся фурию.

Он обладал также бесценным качеством быть точным, как старый хранитель провинциального музея. Точно в девятнадцать пятнадцать его высокий, слегка согбенный силуэт появлялся в проеме входной двери, в накидке, отороченной бархатом, свидетельнице непогод и долгих скитаний, накидке, в которой он, наверное, отправлялся на балы санкт-петербургской знати, и которую он сохранил, покидая Россию. Владимир помнил с отрочества, что благородный человек не ходит по улицам с непокрытой головой, посему у него имелась шляпа, и не какая-нибудь. Шляпы такого фасона исчезли с лица земли лет тридцать тому назад; она имела сложную форму и называлась кронштадтский цилиндр,– еще одно воспоминание о России; Владимир носил ее с редкой элегантностью. В руке он держал небольшой чемоданчик, который мог содержать в себе не иначе как сокровище: так бережно держал его князь... И вскрывал он его только после ухода мадам, оставшись хозяином положения в бюро.

Тогда одно за другим на свет извлекались его сокровища: пара тапочек, для ношения ночью, чтобы бесшумно проходить по лестницам и коридорам; термос с чаем, заваренным самим князем под вечер в своей скромной комнатушке, которую он в течение многих лет снимал на улице Вожирар; жестяную коробку с галетами, и, наконец, маленькую бутылку водки – без нее ночное дежурство было бы тягостным. Обставившись своими сокровищами и погрузившись в большое кресло, занимаемое днем хозяйкой, он покрывал ноги своей накидкой и, держа на коленях роман Толстого, перечитываемый им в тридцатый раз, князь Владимир Дмитриевич Шергатов чувствовал себя в готовности отдавать клиентам распоряжения, как это делала днем мадам: