— Но отец знает и понимает, что поэты не становятся знаменитыми за ночь, — сказала Либби. — К тому же великие поэты имели своих покровителей, даже Шекспир.

— Да, но им удается что-то опубликовать по случаю, чтобы доказать этим, что они не зря получают деньги, — безнадежно сказал Хью. — Что я могу представить из работ, написанных за все время здесь, в Америке? Только пару незначительных стихов, напечатанных в таких же, никому не известных журналах?

— У тебя есть и дети — твое высочайшее достижение, — Либби подумала, что Хью рассмешат эти слова или он погладит ее волосы и скажет, что для него они дороже золота, но он отвернулся и уставился на стену.

— Я вернусь домой ни с чем, а люди будут шептаться за моей спиной, будут говорить, что вот человек, который обрек бы жену и детей на голод, если бы не его тесть.

— Ты сделал все, что мог, Хью, — сказала Либби. — Ты не подходишь для обычной работы. Я понимаю, и когда-нибудь ты им покажешь. Ты напишешь великое произведение, и они в один голос будут утверждать, что никогда в тебе не сомневались.

— Иногда я думаю, — мягко сказал Хью, — не обманываю ли я себя? Может, я и не гений, но одно я знаю точно — я не поползу за милостыней к своему брату.

— Значит, ты отвергаешь его предложение? — спросила Либби.

— Потише, Либби, — предупредил Хью, прикладывая палец к губам. — Я не хочу, чтобы нас услышали.

Либби вздохнула и опустилась на мягкие подушки.

— Я не возвращусь нищим. Если бы я знал, как мне стать равным брату, высоко держать голову, я бы поехал туда первым пароходом, но я не могу написать за вечер еще один «Потерянный рай» и вообще не хочу больше об этом говорить, — сказал Хью и перевернулся на другой бок.

Либби лежала, уставившись на тень от деревьев на потолке, качающуюся от ветра. Она осторожно повернулась и посмотрела на мужа, который притворился спящим. Дыхание было медленным и ритмичным.