И тогда я ей говорю про Пашку, про те его слова о ней. Я их, конечно, неточно передаю, я их смягчаю, но смысл остается тот же.

- Вот почему он не пишет. Целый год, - тихо, словно про себя, говорит Варвара, задумчиво глядя куда-то в пространство. - Теперь понятно.

Она сидит у стола очень прямо, плотно сжав колени и бессильно уронив на них руки. Такой она мне нравится больше, чем веселой.

- Напишите ему сами, - говорю я. - Напишите все как есть.

- Не умею я так писать.

- Все равно. Как умеете. Он ведь вас любит. Я знаю.

- Любит он... Водку он жрать любит.

- То другой Пашка любил, - твердо говорю я. - А этот...

И я рассказываю ей все, что знаю о сегодняшнем Пашке, о том, как он вкалывает там, в колонии, как держит слово.

Варвара молчит. Теперь, пожалуй, ей можно дать подумать.

Я украдкой смотрю на часы. Мне пора. И я говорю:

- Давайте, Варя, условимся. Только твердо. Вот мой телефон, я вам его сюда запишу, - и вырываю листок из своей книжки. - Когда он вам позвонит и вы условитесь о встрече, скажете ему, что платье продано, мы его все равно уже конфисковали, вы сразу звоните мне. Если меня не застанете, позвоните по номеру дежурного, - я и его записываю на листке. - Дежурный будет в курсе дела.

Она молча кивает в ответ.

- Смотрите, Варя, - предупреждаю я, - не подведите меня. Я вам верю. А главное, не подведите себя, не подведите Пашу. Я ему тоже напишу. И мы оба будем на вас надеяться. Из грязи всегда можно выбраться, Варя. Надо только твердо решить.

- Что я, не понимаю...

- Вот и прекрасно.

Мы прощаемся. Я ее предупреждаю, чтобы она была осторожнее с этим типом. Хотя я еще не знаю, на что он способен. Это я узнаю чуть позже.

Когда я приезжаю к себе в отдел, меня встречает озабоченный дежурный.

- Где ты пропадаешь? - сердито спрашивает он. - Тут тебя обыскались. Федор Кузьмич уже выехал. И группа тоже.