— Фенвен и Маэлсечлайнн ждут нас, отец. Мы дола поехать получить дань с датчан для Святого Патрика.

Аэд кивнул и поднялся на ноги, его кости хрустнули и он поморщился. Он совершенно не беспокоился о своем здоровье. У его сына не было никакого желания завладеть короной при жизни отца. А вообще, Аэд иногда сомневался в том, что Ниалл займет когда-нибудь место Ард-Рига. Этот титул не обязательно передавался по наследству; он оспаривался несколькими сильными королевскими родами. Ниалл был обременен своими собственными заботами в Улстере, к тому же с севера постоянно исходила опасность нападения викингов.

Всегда найдутся люди, готовые свергнуть неосторожного короля, и человек на месте Аэда не мог позволить себе выказывать слабости. Он взял поводья и вскочил на лошадь с такой ловкостью, что никто другой бы и не подумал, что у него больные кости.

— Едем к датчанам, — сказал он сыну.

Заиграли трубы, и ирландцы тронулись в путь.

Когда они добрались до места, наступили сумерки. Отец с сыном все же продолжали свой путь, пробираясь сквозь тела убитых, к палатке Фриггида Кривоногого, предводителя датчан. В поспешно устанавливаемом лагере горели костры. Датчане прекратили ставить палатки и таскать добычу, завидев ирландцев. На их лицах сверкали улыбки победителей, их коварные взгляды холодили сердце и как будто предупреждали, что обещанное перемирие продлится недолго.

Но все-таки Аэд без страха взирал на Фриггида, несмотря на отвратительный нрав дикого рыжего датчанина.

Действительно, Фриггид находил удовлетворение в приступе ярости, исказившей черты его лица, когда закричал своим людям:

— Найдите его! Волк должен умереть!

Фриггид смягчился, лишь обращаясь к Аэду.

— Смерть, Ард-Риг.

Аэд счел нужным мрачно улыбнуться. Этот наводящий ужас датчанин боялся, боялся, что один норвежец останется в живых… Волк.

Олаф находился с Гренилде всю ночь. Утром он был уже совсем другим человеком, спокойным и даже более решительным. Рана на его ноге гноилась, но он не думал об этом. Он взял Гренилде на руки и бродил в поисках воды. Солнце обжигало, но его поступь была ровной. К середине дня он нашел ручей и нежно обмыл ее, касаясь тела с благоговением, лаская шелк волос, атласную бронзовую кожу.