– И сколько же вы предполагаете работать над этой книгой?

– Месяца два. Надо просто не слезать с этого дела, высиживать каждый эпизод, как курица яйца высиживает – другого способа нет, я во всяком случае, другого не знаю.

Кельвин помолчал.

– Грейс наверное не раз пожалела, что в такую погоду уехала из райского места и потащилась в город за двадцать миль.

– Надеюсь, я вам не помешаю. Может, вы хотели пообедать вдвоем с женой?

– Нет-нет, что вы… Я ей по телефону все объяснил, как вас встретил, какая вы замечательная, и главное, что вы считаете «Одинокую луну» ужасной книгой, – Кельвин расхохотался. – Слышали бы вы, как она обрадовалась – хоть кто-то теперь с ней согласен.

Немного помолчав, Кастаней-Смит сказала: «Я вчера вечером почти всю книгу прочитала». Она посмотрела на Кельвина и добавила: «Знаете, я решила, что книга мне поначалу не понравилась именно потому, что вы действительно слишком много о женщинах знаете, а не слишком мало, как мне казалось». Она некстати улыбнулась. – «Представляете – я даже купила в том киоске еще один экземпляр вашей книги, хотя дома она у меня была. Вот так взяла и заплатила – так вы меня удивили!»

– Спасибо вам хотя бы за откровенность.

– А сколько у вас детей?

– Двое, Майкл и Розмери. Майклу восемь лет, а Розмери пять.

– Сколько же вам лет, если вашим детям восемь?

– Тридцать девять.

– Вы меня разыгрываете.

– И тем не менее.

– Боже мой, вы выглядите-то на двадцать девять!

– Это все от солнца да от моря… Ну, не знаю. Мне почему-то никто моего настоящего возраста не дает. – Кельвин встал. – «А вот и Грейс».

Она приближалась своей удивительной легкой походкой, похожая на весну с картины Ботичелли, высокая, стройная, безукоризненно одетая – в черный шелковый костюм, который сидел на ней, как листья на дереве. Ее серо-зеленые глаза сияли на солнце, губы, при том, что ей уже исполнилось тридцать пять, сохранили свежесть и сочность розового бутона восемнадцатилетней девчушки.