Любя свободу я мою, Не для похвал себе пою; Но чтоб в часы прохлад, веселья и покоя Приятно рассмеялась Хлоя. Издревле Апулей, потом де ла Фонтен, На вечну память их имен, Воспели Душеньку и в прозе и стихами Другим языком с нами. В сей повести они Острейших разумов приятности явили; Пером их, кажется, что грации водили, Иль сами грации писали то одни. Но если подражать их слогу невозможно, Потщусь за ними вслед, хотя в чертах простых, Тому подобну тень представить осторожно И в повесть иногда вместить забавный стих. В старинной Греции, в Юпитерово время, Когда размножилось властительное племя, Как в каждом городке бывал особый царь, И, если пожелал, был бог, имел олтарь. Меж многими царями Один отличен был Числом военных сил, Умом, лицом, кудрями, Избытком животов, И хлеба, и скотов. Бывали там соседи И злы и алчны так, как волки иль медведи: Известен Ликаон, Которого писал историю Назон; Известно, где и как на самом деле он За хищные дела и за кривые толки Из греческих царей разжалован был в волки. Но тот, о ком хочу рассказывать теперь, Ни образом своим, ни нравом не был зверь; Он свету был полезен И был богам любезен; Достойно награждал, Достойно осуждал; И если находил в подсудных зверски души, Таким ослиные приклеивал он уши, Иным сурову щеть, с когтями в прибыль ног,