– Я не дитя, святой отец, – сказала в ответ Шарлотта с такой серьезностью, на которую ее сочли бы неспособной большинство из тех, кто ее знал. – И если мой отец погиб ради какой-то «работы», о которой упоминает автор письма, то позвольте с вами не согласиться. Это меня касается.

Настоятель покачал головой:

– Только самым косвенным образом.

Шарлотта сердито нахмурилась, сама не понимая толком, почему не может удовлетвориться его объяснением, но переведенные им слова, в которых чувствовалась глубокая убежденность автора в правоте своего дела, звучали в ее мозгу, словно песня сирены, приводя на память трагические обстоятельства гибели отца и то, что последовало непосредственно после этого.

Судя по всему, поступок отца был актом благородного самопожертвования. Однако Шарлотту всегда задевало, что его жертва не означала чего-то большего, что он отдал свою жизнь ради провалившегося заговора. А теперь вдруг появилось доказательство того, что дело, которое выполняли те молодые люди, продолжает жить, что отец пожертвовал жизнью для очень важного дела. Строки письма давали основания предполагать именно это.

Ей вдруг безумно захотелось тоже сделать что-нибудь важное, достойное жертвы, принесенной отцом.

– Я могу помочь, – глухо прозвучал ее голос в тишине библиотеки.

– Дорогое дитя, никак не пойму, о чем вы говорите...

– Я могу быть полезной, если вы мне позволите, – перебила она, решительно глядя настоятелю в глаза. Он нахмурился.

– И что же вы, как вам кажется, знаете, мисс Нэш? – спросил наконец он, жестом предложив ей сесть на стул с прямой спинкой.

Она была слишком напряжена и не захотела садиться.

– То, зачем эти шотландские парни были направлены во Францию, еще предстоит сделать. Я хочу помочь. Мне это нужно.