Я тронула ее за плечо и улыбнулась.

   - До завтра!

   - Ага! Увидимся.

   Попрощавшись с остальными, я сгребла со стула свой плащ, сумку и выскользнула наружу.

   А осень радовала.

   Казалось бы, ну чему тут радоваться? Замусоренная остановка, ждущие своего автобуса тетки и молодняк, торгующие на углу фруктами не то татарки, не то молдованки. Летающие в беспорядке с желтеющих берез листья, пыльный тротуар, заплеванный окурками и банками из-под колы, сидящая в киосочном окошке равнодушная продавщица, читающая "Мою семью".

   А все равно радовала. Осень. И кто знает, отчего так.

   Обычно, принято радоваться весной, когда воздух только напаивается новыми ароматами надежды на что-то новое и светлое, на перемены к лучшему и пробуждению души.

   А у меня и перемен-то никаких. Та же работа, вот уже три года. Мама все еще в Турции, покупает новую одежду, чтобы потом раздать на реализацию в магазины. А дома только отчим, который как с работы, так сразу тянется к банке пива и к телевизору, чтобы в очередной раз найти то, что можно по десятому кругу обругать в нашей стране. Да еще бабушка, которую давно надо бы проведать.

   Подошел троллейбус. Старый, потертый, синий, с налепленной рекламой на боках. Я вошла внутрь и села. Мест хватало, маршрут был далекий от центра, потому и редко когда перегруженный. Отдала контролерше тринадцать рублей - та недовольно отщипнула билетик, будто от души оторвала и в руки кинула. Ушла к себе на персональное, накрытое видавшей виды протертой бархатной тряпкой, кресло и тщательно умастилась, будто и не вставать ей на следующей остановке, чтобы обилетить вновь вошедших.

   Не став тратить время на созерцание бабушек и дедушек с какими-то скорбными, будто обиженными за неоцененную никем прожитую жизнь, лицами, я отвернулась к окну и ушла в себя. В размышления, о чем бы таком хорошем можно было бы сейчас подумать. Но хорошее, увы, на ум не шло.