Однако не всё в этом мире происходит по нашему желанию. Женька-то, может, и хотела этого ребенка всею душой, искренне, но вот моральное ее состояние оставляло желать лучшего. Она словно бы на самом деле умерла, умерла душою. Ни есть не хотелось, ни пить, ни двигаться, ни дышать. Один только нескончаемый нервный тик, выматывающий и без того полумертвую душу. Днем и ночью, без перерыва на сон и обед, дергалось и дергалось проклятое веко левого глаза. Две недели без малейшей передышки, целых две недели. Ничем его нельзя было остановить, ровным счетом ничем. И Женя уже решила, что на всю жизнь останется с этим тиком. Как нервнобольная.

Однако все кончилось. Кончилось так, что сама Женька, пожалуй, предпочла бы остаться с тиком до конца жизни. Уж лучше с тиком, чем…

Женя, смертельно бледная и обессиленная, почти не чувствующая своего измученного тела, лежала на неудобной больничной кровати. Белая дверь открылась, и в палату вошел доктор. Проверил Женькин пульс, померил давление. Женя беспрекословно позволяла вертеть свою руку так и этак, потому что рука в этот момент интересовала ее меньше всего на свете. Она так жадно ловила взгляд доктора, но он почему-то старательно отворачивался в сторону. Лишь проделав все необходимые манипуляции, тихо проговорил:

— К сожалению, мы его потеряли. Еще хотя бы две-три недели, и он родился бы жизнеспособным. А так… Слишком рано. Знаете, ученые считают, что даже у нерожденных детей бывают суицидальные наклонности. Они ведь всё чувствуют. Чувствуют, когда их появлению не рады… И тогда они просто не хотят жить в таком жестоком мире. Не отчаивайтесь, вы еще так молоды, у вас еще все будет хорошо…

Женя понимала, что это она виновата в смерти ребенка. Не ставший в мгновение ока безымянным предатель, не мать, категорически не желающая становиться бабушкой, не Любка Пивоварова, предательница. Только она, только Женя. Потому что не смогла обуздать свои ненависть и отчаяние, не усмирила свое жуткое настроение.