Мир остался на месте, точно так же каждое утро солнце всходило на востоке, а садилось на западе, точно так же люди жили и радовались солнышку, теплу, лету. Только Женя умерла. А мир и не заметил…
С того дня в горле поселился огромный кусок боли и раздирал его изнутри буквально в кровь. И почему-то ужасно противно задергалось веко левого глаза. И это так раздражало Женьку, что слова того, чье имя нынче почти не помнила, вновь и вновь раздававшиеся в мозгу, она слышала словно бы из другого измерения. И никак не могла понять, что же изводит ее больше — его ли страшные слова, рефреном изо дня в день, из часа в час раздававшиеся в ее голове, или этот проклятый непрекращающийся тик, выматывающий душу и тело своею монотонностью.
К тому времени, когда Женя осталась одна, у нее было уже двадцать пять недель беременности, практически шесть месяцев. Аборт делать поздно. Да и не согласилась бы Женька ни за что на свете на аборт! Вернее, раньше, может, и согласилась бы, если тот, который ее ныне бросил, бросил бы сразу. Потому что тогда беременность для нее была лишь досадной, но вполне преодолимой ошибкой, помехой. Теперь же за полгода она так сроднилась с мыслью о том, что скоро станет матерью, так полюбила крошечное существо, чье сердечко столь отчетливо билось в унисон с материнским сердцем, таким счастьем заливалось все Женькино естество, когда он резко толкался ножкой под ребро, что и близко не могла допустить возможности остаться без ребенка.