Впрочем, в последнее время у Жени наметилась тенденция сводить беседу к другой личности. Более приятной, нежели личность безымянного, но в то же время менее реальной, скорее даже мифической.

— Нет, Ларка, ты посмотри, как он хорош! — вновь и вновь восхищалась Женя, в очередной раз увидев на экране золотоволосого сладкоголосого сирена. — Ой, Лар, не могу, погибаю! Да за эту красоту, за этот голос душу можно продать! Да что там продать — берите даром!

— Дура ты, Женька, — в который раз осадила ее восторг Лариса. — Ну что в нем хорошего, что? Он какой-то неестественный, слишком красивый. Ну не должен мужик быть таким.

— Много ты понимаешь, — обиделась Женя. — Ты ж только посмотри, какие глазки! Это же чудо, а не глазки! Сразу видно — чист, аки слеза младенца! Такой не предаст, такой никогда не сделает больно!

— Наивная ты, Денисенко, как тот младенец со слезой! Все они, красавцы, одним миром мазаны. Вот ты связалась на свою голову с красавцем, и что?

— Ай, Ларка, брось, — начала злиться Женя. — Сравнила хрен с пальцем! Прости за грубость. Тот — сволочь в чистом виде, неразбавленная, концентрированная сволочь, а это Агнец Божий! Ты только послушай, как он поет! Голос, этот голос, Ларка, я балдею! Ты думаешь, сволочи умеют так петь? Быть того не может! Никогда в жизни не поверю! Нет, Лар, ты не понимаешь. Ты не обжигалась, как я, тебе непонятны мои ощущения. Ты просто не видишь то, что вижу я. Говорю тебе — эти глаза не умеют лгать, или я совсем не разбираюсь в жизни.

— А разбираешься? — тихо, опасаясь смутить подругу горькими воспоминаниями, спросила Сычева.

Женя с укоризной взглянула на подругу.

— Знаешь, Лар, после такого волей-неволей начнешь разбираться. Потому что есть, с чем сравнивать.