— Вот. Вот так. Очень хорошо. Ну, здравствуй, Димочка! Надо же, какой хорошенький! И где только тебя такого сделали, а? Неужели еще выпускают таких красавчиков?! Само совершенство! Вот и будем мы тут с тобой вдвоем куковать. Потому что нам с тобой никто не нужен, правда? Нам и вдвоем будет хорошо!

И правда, как-то веселее стало. Как будто поселился в доме другой человек, родная душа. И было теперь, с кем поговорить. Пусть даже новосел никогда не отвечал Жене, но она-то знала, что не одна, уверена была, что он ее слышит. И сама как будто ожила, повеселела, вроде даже душою немножко отошла, перестала ежеминутно вспоминать о своем горе. Уходя на работу, прощалась с ним:

— Пока, Димуля, не скучай, я скоро!

Вечером, возвращаясь домой, спешила, как будто дома ее кто-то ждал. Уже не было того жуткого чувства никому ненужности, той тоски, когда зимним вечером возвращаешься в до жути пустую, темную, неуютную квартиру. Еще с порога радостно здоровалась:

— Привет, Димуля! Я уже дома!

Умом Женя понимала, что портрет — это всего лишь потрет, неодушевленный кусок плотной бумаги. Однако на сердце вдруг появилась какая-то легкость, которую она не испытывала уже очень много лет. С тех самых пор, как тот, чье имя она теперь не вспомнит под страхом смерти, вернулся к ней, беременной, обещая непременно в ближайшее время поделиться с Женькой своей фамилией. Вот тогда, кажется, она была по-настоящему счастлива. Пусть единственный в жизни раз, пусть столь кратковременно, но было счастье в ее жизни, было! И даже проклятье, которому подверглось имя предателя, не в состоянии то счастье перечеркнуть. И вот теперь на Женю свалилось некое подобие счастья, полноты жизни, бытия. Она больше не одна, не одна!