– Курс к Земле!

Он немного поел, не отходя от пульта, и слабость отступила. Неторопливо, тщательно подбирая слова, Годдард заполнил бортовой журнал. Он с трудом добрался до страницы "Выводы руководителя".

Выводы.

Годдард встал и, шатаясь, пошел из рубки. Не хочу я делать выводы, думал он. Кто я такой, чтобы делать выводы? Начальник опыта? Сидел в удобном кресле и глядел, как выкладываются люди, как готовы они поступиться всем ради идеи, которую он, Годдард, не понимал и теперь не понимает. Всемогущество. Но вот всемогущий из всемогущих – мечтательный краснолицый Мухин, – где он?

А я должен решать. Судьбу вариаторов и всей нарождающейся науки – мутационной генетики. И судьбу со "Стремительного", которых теперь, без шаповаловских ребят, наверняка не успеют найти. И все же, если по совести, я должен написать: "Нет". Думать нужно не о тех семнадцати, что ждут помощи на Уране. Нужно думать о будущем. Запретить все это. Человеку – человеческое.

Годдард вошел в медотсек и увидел Шаповала. Тот был бледен, щеки его ввалились.

– Летим к Земле, – сказал Годдард. Он хотел добавить, что потерян последний планер, что нет смысла идти к Венере-верхней, искусственному спутнику на высокой орбите. Он промолчал, потому что лицо Шаповала неожиданно исказилось.

– Вы уверены, что искать бесполезно? – тихо спросил Маневич, и Годдард только теперь увидел обоих испытателей. Они лежали на диагностических кроватях, как личинки в коконах, видны были только лица и руки. Лица как лица. Часы испытаний не изменили их. Лишь теперь Годдард подумал, что открытие Шаповала действительно великолепно. Любой другой человек после всего, что выпало Крюгеру с Маневичем, был бы похож на монумент Кощею Бессмертному.

– Нам нечем искать, – признался Годдард. – Нет планеров.

– Это Венера, – просто сказал Маневич.