— Любила? С чего вы взяли?

— Вы сами совсем недавно признались мне в этом.

— Вы не так меня поняли.

Его глаза, прикрытые тяжелыми веками, казались такими безразличными, его тон был таким небрежным во время их беседы, таким равнодушным... А он оказался таким проницательным.

— Я не цепляюсь за условности, леди Элинор, — произнес он. — Меня не волнуют предрассудки.

Элинор знала, что рано или поздно он спросит, девственница ли она.

— Вы не придерживаетесь условностей. Что ж, это ясно. Об этом свидетельствует ваше многочисленное потомство, — заявила она.

Он лукаво изогнул уголок твердо очерченных губ и был весьма привлекателен в этот момент.

— Вы будете, возможно, удивлены... Мужчины совершают столько глупостей в своей жизни, но не позволят и десятой части того, чем наслаждаются сами, своей избраннице.

Это было правдой. Гидеон — единственный мужчина в ее жизни — был чрезвычайно придирчив ко всему, что касалось ее добродетели. Как истинный пуританин, он считал, что его честь зависит от ее верности.

Вильерс осторожно коснулся ее подбородка и приподнял его, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Если вы окажетесь добры к моим детям и займетесь их воспитанием и покровительством в свете, который станет завидовать и будет считать их недостойными тех угодий, которые я намерен выделить им, я готов закрыть глаза на вашу личную жизнь.

— Вы хотите сказать... — начала было Элинор.

— Хочу сказать, что вам придется вытерпеть меня лишь на тот срок, который потребуется, чтобы дать мне еще и законного наследника.

— На самом деле я согласна иметь детей, — потупив взгляд, произнесла Элинор.

Она сказала правду. И при всей толерантности герцога она не собиралась уклоняться от выполнения супружеского обета, если даст его однажды. Гидеон не проявляет к ней ни малейшего интереса. Все эти три года даже не смотрит на нее, когда они случайно встречаются в свете.